МОЙ ШЕДЕВР - САЙТ ДЛЯ ВАШЕГО ТВОРЧЕСТВА На СТАРТОВУЮ СТРАНИЦУ РЕГИСТРАЦИЯ         АВТОРИЗАЦИЯ         ЛИЧНЫЙ ОФИС
  ЯВИТЬ МИРУ СВОИ ШЕДЕВРЫ, ОБСУДИТЬ ЧУЖИЕ, НАЙТИ ДРУЗЕЙ И ВРАГОВ ТЕКСТЫ         ИЗОБРАЖЕНИЯ         АУДИО  
КРЕАТИВНОЕ ОБЩЕНИЕ: КАЖДЫЙ ИЗ ВАС - ПО-СВОЕМУ ШЕДЕВР! АВТОРЫ         ПОИСК ПО САЙТУ         ПРАВИЛА САЙТА


ТЕКСТЫ / ЮМОР · САТИРА · ИРОНИЯ

24. Криминал.
Владимир Теняев
2011-05-08 22:31:50
Читателей: 520 (Авторов: 0, Пользователей: 520)   52
Несколько зарисовок-воспоминаний, не связанных между собой и совершенно не в хронологическом порядке... 

 

Готовились к торжественной и неслыханно помпезной сдаче нового учебного корпуса в повседневную эксплуатацию. Нас заставляли регулярно выгребать мусор с почти готовых этажей, но работы продолжались и в дальнейшем направлении — отделка, штукатурка, несложные электрические и сантехнические дела. Москвич Леша Ф., проживавший в нашей комнате, был последователем того наглого типа, которого перевоспитывал на стройке Шурик в фильме «Операция Ы». Леха всегда предпочитал специальность «по монтажу — где посижу, где полежу»...Но работать или создавать видимость бурной деятельности все равно было необходимо, ведь Печень выедал всю плешь, выслуживаясь перед начальством, нещадно гонял и угнетал подобных и злостных отлынивателей. Леша выбрал очень не пыльную работку по настилу линолеума. Линолеум тогда был в страшном дефиците, я вообще его видел чуть ли не впервые! Привозимое напольное покрытие сильно отличалось своим качеством и дороговизной. Но было вполне и с первого взгляда понятно, какой именно рулон должен стелиться в коридорах, а какой — украшать пол в кабинетах руководства Академии. 

 

В общем, наша дармовая орава дружно грузила лопатами остатки бетона, арматуры и строительного хлама в какие-то корыта, а потом перетаскивала это на улицу. Было тяжеловато, но мы не особенно перенапрягались. А Леша где-то в недрах необъятной стройки укладывал линолеум. Мы его даже не видели. Настолько работа была серьезная, если не сказать — секретная... Через несколько дней, Алексей настолько поднаторел в премудростях, что мог бы дать фору кое-кому из настоящих строителей-профессионалов! 

 

Однажды, на «совете» комнаты возникла идея облагородить пол и в нашей каморке. Остатков линолеума было чрезвычайно много, поэтому из трех, приличного размера, кусков общими усилиями искусно составили единое целое, а Леха мастерски состыковал края, практически без заметных швов! Конечно, все было проделано по строгим правилам и обязательно уложено на клей-мастику. 

 

Линолеум попался светлого цвета и очень выгодно отличал нашу келью от всех остальных. А самое приятное было мыть его шваброй. Дощатый пол имел неприлично большие щели и неровности — туда постоянно попадал разнокалиберный мусор, который было сложно и муторно выгребать. А Печень нещадно гонял за любые, даже самые незначительные, огрехи и заставлял перемывать помещение бессчетное количество раз, если ему что-то не нравилось. Нравилось ему весьма редко... Другое дело — линолеум. Красота, легкость и блеск! Даже захотелось поддерживать постоянную чистоту, поэтому мы заботливо стелили влажную тряпочку у дверей, чтобы на такой неземной красотище не оставалось грязных разводов. Сами обязательно переобувались в комнатные тапочки и грозно шугали всяких непрошенных гостей и посетителей из соседних комнат, если те вдруг пытались наглым образом вламываться в грязной обуви. 

 

Когда ротный майор впервые увидел, во что превратилась наша халупа, пользующаяся у него самой дурной репутацией, то естественной реакцией был приказ «немедленно все содрать и вернуть умыкнутую материальную ценность обратно на стройку». Это лишь краткое содержание пламенной речи милитаристского трибуна, обильно сдобренной изощренным ненормативом и армейским юморком с упоминанием наших матерей и репродуктивных органов обоих полов... Мы были страшно возмущены вопиющей несправедливостью и начали роптать. Больше всех обиделся Алексей, который, по праву, мог гордиться шедевром строительного искусства. Дело было уже на третьем курсе, мы уже могли позволить себе некоторые вольности и даже дискуссии с Печенью. Однако, на конечный результат это никогда особенно не влияло. Приговор, как правило, всегда был один и тот же — не в нашу пользу, а в пользу бедных, как выражался ротный. По всей видимости, в его понимании, мы были уже сказочно богатыми или заранее готовились стать олигархами. 

 

Леха насупился и с горечью сказал, что линолеум намертво приклеен к доскам, что отдирать его теперь возможно только вместе с досками, а, быть может, даже и с цементом. Скоммунизденная мастика была чертовски качественной!...И не в свои ведь квартиры принесен, что валяется без присмотра и выбрасывается со стройки значительно больше того количества, которое так красиво уложено в комнате...И что все равно именно теперь эти куски будут безо всякого сожаления выброшены на помойку...Леха вообще-то был флегматично-немногословным, поэтому такой пространный и длительный монолог являлся определенным подвигом и отступлением от принципов. 

 

Неожиданно Печень немного подумал и согласился. Он молвил, что, в таком случае, будет водить к нам многочисленных проверяющих и демонстрировать помещение, как образцово-показательное! После этих нерадостных слов мы были готовы убить Алексея за провокационную «подставу». 

 

С неделю или дольше после знаменательного разговора, комнату посещали различные делегации и комиссии, дверь не закрывалась, а мы потеряли покой и возможность чем-то заняться. Майора буквально распирало от гордости и счастья: ведь именно и только у него имелась такая неземная красота! Потом поток проверяющих постепенно иссяк. Мы облегченно вздохнули, решив, что теперь уж, наверняка, ВСЕ побывали в «легендарной» комнате идеальной чистоты и образцового быта. Возобновили обычный режим труда и отдыха. Как оказалось, опрометчиво...Видимо, еще не всех проверяющих пересчитали и учли. 

 

В один из дней, Коля, который любил, умел и предпочитал спать везде и всегда, решил «откосить» от занятий. Ротного с утра почему-то не было, поэтому Николай спокойненько залег в постель и моментально канул в вечность... А Печень возник, как джинн, «из ниоткуда», да еще и семенящий и расшаркивающийся перед каким-то сановным генералом, проверяющим военную кафедру. Ротному не терпелось поразить важного чина достопримечательностью и всем образцовым, что олицетворяла наша комната...Ну, и поразил...О последующих репрессиях для Коли, для нас и для самого майора лучше умолчу. Линолеум все же сохранили, но статус «примера-подражания» безжалостно ликвидировали... 

 

Вообще, обитатели нашей комнаты были уважаемы однокурсниками за неуемный и оригинальный «приколизм», а Коля являл пример страшно жизнерадостного и разухабистого разгильдяя. Частенько «висел на волоске» неминуемого отчисления из-за неуспеваемости и нештатной дисциплины, но постоянно выручало и спасало врожденное чувство меры и способность вовремя, если последний момент может считаться своевременным, «поднапрячься и превозмочь»! А немаловажным фактором было то, что папа Николая работал штурманом-инструктором в УЛО Академии. Мы часто выполняли учебные полеты под его руководством.  

 

Количество ситуаций, в которые попадал Николай, превосходит все мыслимые размеры, если еще что-то особенное припомню, то обязательно опишу. Проживал Коля, как и Юра, с которым мы реанимировали магнетометр на военной кафедре, в Ульянке. Совсем рядом с Академией, но добраться туда можно было только вкруговую или пешком — через Дачное. Собственно, никакого переезда через железнодорожные пути так до сих пор и нет. Когда стало немного попроще, и мы слегка «застарели», то ребята частенько ночевали дома, договорившись со старшиной и непременно в отсутствие гнусного майора. Это напрямую касалось ленинградцев, а также тех, кто жил в городах-спутниках. Поясняю для лучшего понимания в дальнейшем. 

 

Однажды зимой, сдавали какой-то очередной экзамен. Коля отсутствовал, но никто особенно не волновался. Хорошо знали, что он ночевал дома, любит вволю поспать и обязательно приедет... к финалу. Время шло, экзамен успели сдать все, а Николая не было. Теперь заволновался и преподаватель. Ставить «неуд» за неявку не хотелось, да и мы хором обещали и заверяли, что Николай вот-вот появится... 

 

Сотовых телефонов, конечно же, не было и в помине, даже телефон-автомат отсутствовал в здании Академии! Юра пошел «ублажать» какую-то секретаршу, чтобы разрешила позвонить Коле со служебного. Это было довольно непростой задачей, но... Уговорил и позвонил... А Юрку сразу заверили, что Коля благополучно уехал на экзамен уже часа с два как...Мы радостно известили экзаменатора, что практически видели из окна, как Николай вприпрыжку бежит с автобусной остановки, поспешая выдать «на гора» переполняющие знания... 

 

Прошло еще минут пятнадцать. Преподаватель понемногу терял остатки долготерпения и стал настойчиво интересоваться, а с какой-такой космической или сверхзвуковой скоростью движется означенное «тело»...Мы, конечно, успокаивали, как могли, но уже и сами начали сомневаться как в скорости, так и в наличии «тела». Когда преподаватель натурально запсиховал, почти сгреб со стола билеты, ведомость сдачи экзамена и классный журнал, намереваясь покинуть класс, то в коридоре, наконец-то, появился знакомый силуэт. Коля именно вприпрыжку, как мы и пообещали..., шкандыбал на костыле под мышкой и с палочкой в руке. Но не терял обычного оптимизма и весело на ходу рассказывал, что так спешил на экзамен, что при спуске в метро на что-то засмотрелся и...рухнул вниз по каменным ступенькам. При этом, умудрился не вывихнуть даже, а сломать ОБЕ ноги!...Экзаменационную оценку поставили «автоматом». За неопровержимые доказательства. в виде костылей и гипса, а также за неуемную тягу к знаниям и нешуточный гражданский подвиг... 

 

Николай летал в Якутии, в Черском, почти десять лет. Я даже как-то проверял его на допуск к съемочным полетам на самолете Ан-2...Лет пять назад мы виделись на встрече «разгильдяев» нашего выпуска...Сейчас Николай бороздит просторы Питера, работая обычным таксистом... 

 

А гнида-майор проживал в Гатчине или где-то еще, но в том же направлении. Как ни странно, но у него была семья и даже дети. На третьем курсе мы с удивлением обнаружили, что кроме должности и звания, у гнойстера имелось вполне человеческие имя и даже отчество. Николай Сергеевич, если не подводят спрямленные извилины. Клянусь, что помимо меня, этого секрета, вряд ли, выдадут еще два-три однокурсника, да и то – лишь под страшными инквизиторскими пытками! Просто у меня память хорошая. 

 

Конечно, такой гнусный тип, как он, не заслуживает повышенного внимания, но я все же увековечу его память. В назидание потомкам и в надежде, что кто-то из наших ребят когда-нибудь прочтет эти вирши и вспомнит юность. Иногда кажется, что не Печонкин был «отцом-командиром», а мы все время крутились-вертелись под его ногами, мешая служить-выслуживаться, в качестве верного «держиморды»! 

 

Есть достаточно юморное, но в чем-то верное, определение: «мужик должен быть жесток, вонюч и свиреп....» Перефразируя, скажу, что Печень был вечнотрезв, вездесущ, всезнающ и един... Во всех ипостасях «отца, сына и святага духа». Конечно, по половым признакам и внешнему обличью, Печонкин определенно принадлежал к славной когорте мужиков, но сходство не было таким прямолинейным... Он, как сказочный джинн, был «здесь и не здесь..., везде и нигде»... Обладал дьявольской изобретательностью по части каверз и иезуитских наказаний в духе святой инквизиции. Видимо, майор полностью устраивал оргстроевой отдел и оправдывал возложенные нелегкие обязанности. Даже если мы совершенно точно знали, что верный служака уже «слинял» домой восвояси, то все равно, в каждом углу мерещилась лисья морда со свинячьими глазками, неустанно вынюхивающая что-то «этакое», что, по его мнению, каким-то образом выходило за рамки устава. 

 

Я уже говорил, что мы страстно мечтали зазвать «отца родного» на выпускной вечер. В качестве самого-самого дорогого и бесценного гостя. Но Печень был еще и весьма застенчив в некоторых вопросах, поэтому предвидел возможные последствия такого навязчивого приглашения и жеманно отнекивался, потупив взор...Результатом полученных предложений стали удвоенные усилия ротного по неуклонному сокращению числа приглашающих на будущий выпускной. 

 

...Он появлялся в общаге всегда неожиданно, как чертик из табакерки. А исчезал еще более внезапно. Возможно, прошел тайные спецкурсы, где обучают искусству виртуозно «срубать хвост» и уходить от слежки. А также изучил всякие штучки-дрючки по аннигиляции и дематериализации... Мы знали, что ротный обычно ездит на электричке. Некоторые, особо желающие «проводить» Печонкина до электрички, все же находились, но у них ни разу не было возможности как-то задержать подлюку-майора для задушевного разговорчика под покровом сумерек, чтобы нежно подержать за «колокольчики». И Печень, подозревающий подвоха всегда, точно рассчитывал время для похода и посадки в электричку. Хоть бы разок расписание нарушилось или отменили поезд!... Минусом являлось еще и то, что майор не курил — берег здоровье! Поэтому предложить закурить, а тем более – «стрельнуть» по пути сигаретку по-братски, было никак не возможно!  

 

Забегая вперед, скажу, что этот вы...к все-таки увернулся от всеобщих «восторгов» и любовных объятий... Тихонечко и без излишней помпы свалив на выстраданную и вынюханную военную пенсию, воспользовавшись моментом отсутствия слушателей в период преддипломной практики. Мы уехали на пару месяцев полетов, а майор почему-то не вынес такой разлуки и... Вернулись, а этот гомосек уже предусмотрительно окопался навсегда в Гатчине, или где-то рядышком, избежав заслуженного возмездия...Многие нешуточно горевали и тосковали, сознавая собственное бессилие и несостоявшуюся сладкую месть... 

 

Отношение к нам, молодежи-зелени-подросли, у ротного было откровенно скотское, но со «старослужащими» майор общался, как бы снисходительно-доверительно, если не сказать большего. Печень разумно полагал, что лично им назначенные старшины групп станут надежной опорой и помощниками в деле поддержания дисциплины и наушничества, поэтому кое в чем и не ошибся. Опыт! Были и те, кто оправдал доверие...«Разделяй и властвуй!» — этот лозунг проводился в жизнь и подтверждался несколькими успешными майорскими выпусками штурманят. 

 

...Юра Ч. старше меня года на три. Он успел до Академии поработать на заводе имени Кирова и поступал учиться по направлению рабочей молодежи. На третьем курсе появились некоторые послабления, тем более, что по возрасту Юра подходил под категорию «старослужащего». Юра мог, как ленинградец, уехать домой в субботу, а вернуться к началу занятий в понедельник. Поэтому позволял себе иногда прикатить в субботу на папином стареньком «Москвиче», пошиковать-выпендриться и потом умотать домой, прихватив кого-нибудь из нас. Печень об этом знал, но смотрел сквозь пальцы, снисходительно прощая подобные шалости, тем более, что формальности с увольнением всегда соблюдались. Юркина машина ему была хорошо знакома.  

 

Юра был рассудительный, опытный и страшно хозяйственный. Как-то раз, целую неделю таскал в общагу ящики с кафелем, разумно полагая, что их и без него нагло «приватизируют». Предназначалась плитка для облицовки кухни или ванной в родительскую квартиру. Перетащить ящики было сложно. И из-за тяжести, и из-за, собственно, самого факта воровства. Но...смелого пуля не берет! Четыре ящика отборной кафельной плитки, какой еще и в магазинах-то не могло быть, были аккуратно сложены в уголке каптерки и прикрыты обмундированием б/у. Оставалось дождаться момента убытия или отсутствия ненавистного майора, чтобы кавалерийским наскоком перегрузить честно награбленное в припаркованный у входа в общагу «Москвич». 

 

По субботам Печень обычно убывал сразу же, после обеда и окончания занятий. Сокурсники знали об этом и с нетерпением ожидали привычного события. Машина давно стояла с приоткрытым багажником: мы рассчитывали за одну ходку, не привлекая чужого внимания, помочь «сокамернику». А майор почему-то задерживался в кабинете канцелярии, да еще и затеял внеочередной осмотр жилых помещений, справедливо полагая, что самые нетерпеливые утеряют чувство бдительности, достанут из потайных «закромов и схронов» запрещенную гражданскую одежду и будут застигнуты врасплох. 

 

Такие штучки-дрючки и заковыристые фокусы проделывались не раз. Майор частенько совершал хитроумные маневры, связанные с демонстративными «ложными» отъездами и вполне реальными внезапными возвращениями. Путал следы и натурально сбивал с толку... Привычки старого педельсона были знакомы до щемящей боли, однако, кое-кто поддавался на обман, подвергшись подступам свербящего нетерпения моментально улизнуть «на свободу»...В этом случае, майор торжествовал, радостно злословил и определял «срок заключения» в казарме на предстоящие выходные и, заодно, на пару недель вперед... 

 

Мы терпеливо посиживали в комнате и ждали точных донесений «разведки» о перемещении ротного и сигнала о реальном отбытии. Наконец, сигнал поступил, мы дружно выдвинулись на позиции. Юрка побежал срочно заводить машину, а остальные уже подходили к заветной каптерке, потирая ручки, как... услышали родной и приятный уху голос Печонкина, доносящийся с лестницы. Голосок был елейный и просительный: «Юрий Иванович, как вовремя вы мне встретились! Не ваша ли, случайно, машина внизу стоит?»...Дослушивать не стали — вернулись в комнату и стали ждать Юркиного возвращения...Однако, ждали бы долго. Он вернулся только в понедельник и рассказал о продолжении истории... 

 

Рассказ был красочным, эмоциональным и довольно печальным. Майор ласково и нежно попросил Юру вернуться на минуточку в канцелярию, где посетовал на возникшую маленькую проблемку. Оказывается, он осматривал вверенную территорию и совершенно случайно наткнулся на груду тряпья, под которой...Ну, вы уже догадались. Майорскому возмущению не было предела. «Расхищение социалистической собственности!...И где!?...И кто? Не подскажете ли, глубокоуважаемый Юрий Иванович?» 

 

 

Юрий Иванович возводить напраслину на кого-либо не хотел, а про себя скромно умолчал. Но разговор только начинался. Ротный распалялся все больше, стремясь найти выход из щекотливой ситуации. Оставлять ящики без присмотра не хотелось. А перетаскивать в канцелярию и запереть до понедельника, чтобы вернуть потом на стройку,...или разбираться с преступниками попозже, тоже почему-то не горел желанием. Печень поворчал немного для пущей важности и очень-очень попросил Юрку подвезти его до дома...Вместе с ящиками кафеля в багажнике! Якобы, только у него дома они будут в неизмеримо большей сохранности, не станут «тереть» посторонний глаз, вводя в искушение и соблазн нерадивых слушателей...Конечно же, от такого недвусмысленного предложения трудно было отказаться...Юрке пришлось поневоле в одиночку спускать тяжеленный груз и самому же везти, как ему и мечталось...Домой. Но только не к себе!...Маленькая разница. 

 

...Должность начальника военной кафедры занимал генерал-майор авиации Татьянин. Выглядел очень ярко, внушительно, солидно, красиво и презентабельно. Военно-морская форма черного цвета сразу бросалась в глаза, а особенно запоминались широченные голубые лампасы на брюках! Ничего плохого и хорошего про генерала сказать не могу — он был неизмеримо «выше ростом», чтобы как-то общаться, да и мужиком, видимо, нормальным по жизни. Позже я узнал, что и его сын окончил штурманский факультет. Мы трудились в Питере в одном летном отряде. Сейчас сын генерала продолжает работать дежурным штурманом, завершив летную карьеру года два назад. 

 

Общага стояла почти в лесу. Сейчас там все застроилось гаражами и развилось вширь. А тогда жизнь и цивилизация заканчивались сразу же, в двадцати метрах от угла здания родной общаги. Напротив общаги располагались собачьи вольеры. Днем песики помалкивали – отсыпались, а к вечеру их увозили многочисленные машины для несения собачьей службы. «Служили» овчарки в крупных универмагах, вроде Гостиного Двора, ДЛТ и других объектов торговли. Ночами экономили на охранниках и сигнализации. Собачек просто-напросто выпускали внутрь магазинов, где они вольно бегали по территории до самого утра....Краж и крупных ограблений не припоминаю. 

 

А прямо из наших окон была видна ВПП, которая сейчас не используется по прямому назначению, а служит местом стоянки самолетов, приготовленных к утилизации. Мы наблюдали за всеми взлетами-посадками, а также за жизнью на аэродроме. Самолеты летали очень шумные — Ту-104, Ту-124 и турбовинтовые, каких сейчас не увидишь нигде, кроме музеев и кинохроники. Окна дребезжали и уши закладывало. Но к этому потом настолько привыкли, что даже распахивали створки настежь, чтобы в жару было прохладнее. 

 

Те самолеты, зачастую, использовали выпуск парашютов для торможения после посадки. Купол отстреливался, а специальная машина забирала его для «перезарядки» устройства. Было непривычно и интересно за этим наблюдать! Гораздо позже, от пилотов, летавших на таких самолетах, я узнал, что выпуск парашюта считался не то, чтобы позором, но, как бы, не очень грамотно рассчитанной посадкой, то есть, без летческого шика и мастерства. Парашюты настоящими асами применялись только в крайнем случае — на слишком короткие полосы, в сильную жару или в экстренных случаях. Отсутствие этой информации вызывало среди нас горячие споры и предположения, почему один самолет садится без применения парашюта, а другой его выпускает...Темные и недалекие людишки, эти юные штурманята! 

 

...Однажды летом, в сильную жару, приземлившийся самолет на пробеге внезапно «разулся», лишившись покрышек на тележке шасси. Самолет остановился, но шасси задымило и стало разгораться ярким белым пламенем! Мгновенно примчался пожарный расчет на воющей и мигающей огнями машине. Слаженная работа кипела, пожарные деловито разматывали шланги и...Ничего не произошло. То ли воды не было, то ли что-то не сработало, но шланги выдали дружный «пшик!»... И – больше ничего...А пожар продолжался на наших глазах. Персонал бегал и суетился...Уже от здания пожарки с противоположной стороны аэродрома мчалась другая машина, не разбирая дороги, прямо по траве и обочинам. 

 

В это время, к бедствующему самолету, как-то очень не спеша и с чувством собственного достоинства, лениво подъехала обычная поливальная машина, увлажняющая рулежные дорожки. И быстро потушила пламя на виду у так и не совершивших трудовой подвиг пожарных...Это сильно напоминало собачку, которая подняла ногу на понравившееся колесо автомобиля...Говорят, что масштабы разноса аварийным службам после этого случая были поистине гигантские! 

 

...Сразу за общагой начинался лес. Не сказать, что дремучий и непроходимый. Но там отстраивались дачки работников авиаотряда и Академии. Дачами это можно было назвать лишь с большого бодуна или для хвастовства перед теми, у кого и этого-то не имелось! По большому счету, это являлось даже и не садоводством, а чистой воды огородничеством. Почва болотистая и сплошная глина. Чтобы там что-то приличное «выстрадать», надо было сильно потрудиться! Но люди были рады и такому захудалому огородику, умудряясь решить насущные домашние аграрные проблемы. Выращивалась зелень, огурчики, помидорчики, кабачки и всякая подобная лабуда в тепличках и парниках, а самые продвинутые, которым удавалось привезти землю «пожирнее», торф и навоз, даже обеспечивали себя картошкой на зиму. 

 

Мы поначалу туда не ходили, однако, со временем, освоились и осмелели – начали совершать краткие и весьма ощутимые по урону для урожая набеги. Основным объектом партизанских вылазок была клубника. Как-то раз, вездесущая «разведка» донесла весть о сказочном месте, где, по уверениям очевидцев, кроме громадной клубники, больше ничего не растет. А клубники той, как в сказке, видимо-невидимо! И сорт, якобы, какой-то, не вполне обычный..., а сладкий-пресладкий, крупный и сочный...В общем, мечта! Припоминаю, что в донесении разведчиков использовалось заумное словосочетание «гипертрофированная до полного неприличия». Не все сразу поняли глубинного смысла, однако, клюнули на интонацию и решились... 

 

На «дело» отправились, как водится в таких случаях, вечерком, после ужина. Ночи стояли белые, поэтому не опасались, что не успеем до темна. Главным было, как всегда — не попасться и вовремя смыться. Шли долго, но уверенно, руководимые опытным «проводником». Нашли...Убедились и поразились... Точно — видимо-невидимо! И сплошь ягода — крупная, сочная и желанная... Некоторые постигли значение слова «гипертрофированный» наглядно, даже не заглядывая в словарь. 

 

Начали сбор и употребление ягоды. Разохотились, раззадорились и...слегка утеряли контроль за обстановкой. Часовых не выставляли...Отрезвил звук подъезжающей машины. Мы залегли в заросли клубники, вжавшись в болотце и опасаясь поднять глаза. Уподобились Хоме Бруту. Встречи с Вием страшно хотелось избежать, но взглянуть-то тоже интересно...Хотя бы перед смертью... 

 

«Волга» черного цвета остановилась точно на траверзе участка, который мы обирали. Всегда страшно попасться на воровстве, но в тот момент была некоторая надежда, что нас не заметят. Выдержки хватило ровно настолько, чтобы успеть осознать: опустившаяся нога водителя, открывшего дверь, была экипирована в до боли знакомые...голубые лампасы...Дверца еще не успела захлопнуться, а мы уже...вовремя смылись!... 

 

(продолжение следует)